Вчера, 7 декабря, на 61-м году жизни скончался журналист, путешественник и писатель – Пётр Вайль.
Пётр Львович был невероятно мудрым, но при этом светлым и простым в общении человеком, человеком с тем редким благодушным чувством юмора, от которого становилось теплее каждому, кому повезло знать Петра Львовича лично. Он позволил себе роскошь остаться настоящим интеллигентом в век, когда само это понятие опошлили огромным количеством споров вокруг него. Несмотря на то, что Вайль провел большую часть своей жизни вне России, именно он был одним из лучших журналистов в мире, пишущих на русском языке, был тонким знатоком русской культуры да и просто тем человеком, которому дан был талант глубоко проникать и тонко понимать саму природу вещей. Однако вряд ли бы ему по нраву пришлись громкие слова о самом себе.
Последней опубликованной еще при жизни книгой Петра Вайля стала книга автобиографических литературоведческих эссе «Стихи про меня». В одном из этих эссе, анализируя стихотворение Иосифа Александровича Бродского «На смерть друга», Пётр Львович вспомнил слова из Нобелевской речи Бродского «в настоящей трагедии гибнет не герой – гибнет хор». Вспомнил, но не согласился с ними до конца. Вайль написал так: «Все так, но где ты видишь и где увидишь гибель хора? А единичная смерть солистов – ощутима и рядом.»
Смерть самого Петра Львовича ощутима и рядом. Это смерть солиста хора, в голосе которого звучала эпоха, а теперь этого голоса у нас больше нет.
На смерть друга.Имяреку, тебе, - потому что не станет за труд
из-под камня тебя раздобыть, - от меня, анонима,
как по тем же делам: потому что и с камня сотрут,
так и в силу того, что я сверху и, камня помимо,
чересчур далеко, чтоб тебе различать голоса -
на эзоповой фене в отечестве белых головок,
где наощупь и слух наколол ты свои полюса
в мокром космосе злых корольков и визгливых сиповок;
имяреку, тебе, сыну вдовой кондукторши от
то ли Духа Святого, то ль поднятой пыли дворовой,
похитителю книг, сочинителю лучшей из од
на паденье А. С. в кружева и к ногам Гончаровой,
слововержцу, лжецу, пожирателю мелкой слезы,
обожателю Энгра, трамвайных звонков, асфоделей,
белозубой змее в колоннаде жандармской кирзы,
одинокому сердцу и телу бессчетных постелей -
да лежится тебе, как в большом оренбургском платке,
в нашей бурой земле, местных труб проходимцу и дыма,
понимавшему жизнь, как пчела на горячем цветке,
и замерзшему насмерть в параднике Третьего Рима.
Может, лучшей и нету на свете калитки в Ничто.
Человек мостовой, ты сказал бы, что лучшей не надо,
вниз по темной реке уплывая в бесцветном пальто,
чьи застежки одни и спасали тебя от распада.
Тщетно драхму во рту твоем ищет угрюмый Харон,
тщетно некто трубит наверху в свою дудку протяжно.
Посылаю тебе безымянный прощальный поклон
с берегов неизвестно каких. Да тебе и неважно.
1973 г.Отрывок из главы «Сердечный приступ» из книги эссе «Стихи про меня»:
«Однажды в Москве, к тому же для досадного извращения не где-нибудь, а на любимых Патриарших прудах, у меня случился приступ межреберной невралгии…Полдня я был уверен, что инфаркт. Что может так подняться в груди, как в кино показывают извержение вулкана?
Очень больно. Очень страшно. Очень убедительно.
Все близкие и дорогие мне люди так именно и помирали…
Уверенность была полная, оттого настроился на торжественный лад.
Приехали в больницу, там мне сделали кардиограмму, с вызовом протянули и сообщили про остеохондроз и межреберную.
Переспрашиваю: «Извините, означают ли ваши слова, что я не помру?»
Говорят: «Прямо сейчас нет, но вообще обязательно».
Кое-как прилетел до Праги, домой. Неделю играл в Кафку. Когда человек просыпается в виде насекомого, лежит на спине, лапками перебирает и перевернуться не может.
Очень больно. Очень смешно. Очень убедительно.
С трагедии сорвался и вытянул на фарс. Дистанция на бесконечность больше, чем расстояние от Москвы до Праги.
И в это время приходит стихотворение от Гандлевского. «Иди уже куда-нибудь». Пошел.
Спасибо.»
